Вторник, 15 Июль 2014 17:27

Кшиштоф Занусси: «Любовь – это борьба»

Великий мастер кинематографа о любви, искусстве, физике и счастье будущей жизни

   Кшиштоф Занусси – один из самых больших мастеров европейского интеллектуального кино. Кинематограф Занусси – это более восьми десятков кино- и телефильмов, это признание критиков и жюри международных кинофестивалей, но самое главное – это всегда непростая моральная задача, сложный неудобный вопрос и всегда… свобода, в которой зритель может искать ответ и находить себя.

    17 июня мастер отмечает 75-летие.

Я родился за три месяца до Второй мировой войны, в 1939 году в Варшаве. Мне было три месяца, когда началась война. Мои родители мне рассказывали, что я родился довольно богатым ребенком, но, к сожалению, того, что было в младенчестве, я не помню, а потом все условное богатство ушло.

Например, первые три месяца у меня была медсестра. Я был поздним ребенком, кажется, очень желанным, так что мои родители обеспечивали меня, как могли. А с началом войны все изменилось, пришли времена, когда пришлось даже пить воду из лужи, потому что другой воды не было. Водопроводы прекратили функционирование, и мы пили только дождевую воду. Ничего, я выжил, вырос и даже аллергии никакой не имею. Мама кипятила воду над свечой на ложке, чтобы хоть как-то уничтожить бактерии. Сегодня для молодых это уже экзотика, им не понять, как мы жили в таких условиях и какие испытали контрасты между нищетой и относительным богатством.

Семья была интеллигентной. Мой отец и мой дед были инженерами, строителями. Предполагалось, что я стану архитектором. На самом деле, я даже готовился к экзамену, чтобы поступить в архитектурный. Мой отец в те времена заботился о моем развитии, о моем вкусе, и показывал мне сталинские строения и объяснял, почему это сделано рукой неграмотного архитектора, почему оборвалась связь с историей, почему это безвкусно, почему это чуждо культуре. И, знаете, я подумал, что я должен буду такой архитектуре учиться, потом так строить, а вечером издеваться над собственной работой.

 

«Из киношколы меня выгнали…»

    – Математика и физика – точные науки.

    – Да, точные. Поэтому я и выбрал точную науку – физику, и очень благодарен за это судьбе. Я был довольно способным. Если бы я был чуть более одаренным, то я, конечно, остался бы физиком, если был бы совсем бесталанным, то, думаю, не поступил бы, потому что были серьезные экзамены. Но это было нечто среднее, поэтому я проучился четыре года.

    Я был влюблен в физику и остался влюбленным до сих пор. Но физика в меня не влюбилась, поэтому надо было ее оставить и начать делать что-то другое.

    Был уже 59-й год, я поступил на философский факультет. Тут надо кое-что объяснить, многие уже не помнят, что во всем соцлагере в государственных университетах нормальной философии не было, а тогда почти все университеты были государственными. Но Польша в этом смысле была исключением. После начала «оттепели» в Краковском университете преподавалась настоящая философия.

    Моим профессором был Роман Ингарден, ученик Гуссерля. Он был настоящий ученый, феноменолог, один из творцов этого течения философии. Я мог радоваться прекрасному обучению философии. Три года там проучился, но, к сожалению, и это не было моим призванием. Меня это интересовало, но я знал, что профессиональным философом не буду, это не то, чем бы я хотел заниматься в жизни.

    Я увлекался кино, театром, журналистикой, как многие студенты. Этого было немного, как развлечение, небольшие студенческие работы, но уже за них я получал призы. Когда я получал призы, я думал: «Ага, значит, это делаю хорошо». Как-то проводился национальный конкурс любительского кино, там было десять призов, я получил из них семь, просто разбил банк. В этом я увидел подсказку: «Может быть, это твое призвание?!»

    Решил поступать в киношколу, Лодзинскую государственную киношколу. Экзамены были очень серьезными, большой конкурс – 100 кандидатов на одно место. Я сейчас рассказываю, что прорвался среди ста кандидатов, и, может показаться, что это звучит чуть-чуть нескромно, но, в то же время, это свидетельство для тех, кто боится, кто априори думает, что у него нет шансов. Так нельзя думать. Когда я приехал, то увидел, что из 100 кандидатов было 50 таких, у которых, как вы говорите по-русски, «крыша поехала», было понятно, что реально всего 50 кандидатов. Среди пятидесяти 25 – на первый взгляд – были даже хуже меня. Так я понял, что с 25-ю уже можно соперничать.

021.jpg

Физика как путь к Богу

    – А почему вы обратились к этой тематике? Ваша семья была верующая? Даже в верующей семье дети, вырастая, должны, пережить свою встречу с Богом. Как у вас это было?

    – Да, конечно. Надо сказать, что для моего поколения верить было довольно просто, потому что это было время гонения верующих. Человек инстинктивно принимает сторону жертвы. Конечно, в школе я считал себя верующим. Когда нам запретили молитвы, мы молились молча, одними губами. Нас и за это гоняли, высматривали, кто так губами шевелит, творя тайную молитву. Но это была такая радость для маленьких, молодых людей, которым хотелось хотя бы таким образом противопоставить себя системе. Поэтому в те годы быть христианином было гораздо легче, чем сейчас.

    Потом, конечно, пришло какое-то углубление. Я тогда был очень молодым человеком. Довольно рано, в 15 лет я поступил в университет. Это не к тому говорю, что я был гением, только хочу сказать, что война у нас украла детство. Поэтому в университете в кругу физиков я укреплял свою веру. И это было очень просто, потому что почти все математики и физики были верующими людьми, я других не встречал. Они верили по-разному, не всегда они верили строго ортодоксально.

    Среди них были люди, которые не имели отношения к церкви, но все они имели отношение к тайне. Без этого физик не будет настоящим физиком. Они ставили перед собой грандиозные вопросы: какой порядок в мире, как вообще выглядит этот мир, где правда, есть ли высшая инстанция, или есть тайна какая-то в мироздании, или нет. Но они все говорили, что есть что-то загадочное – в космосе, во вселенной. Именно от ученых я получил огромную поддержку. Я понял: то, в чем я был воспитан, — это современность, это будущее, это мир атома и мир космоса.

    У меня никогда не было ассоциации, которую имеют многие бедные люди иногда, что вера – это устаревший обычай бабушек. Для меня наоборот: темные марксисты говорили глупости, застряли в XIX веке. Мы на них смотрели просто с сочувствием – бедные, они ничего не знают, не чувствуют, не видят. Студенческие годы были для меня хорошим периодом в смысле моего духовного развития.

«Если вы говорите о смерти, все будут думать о Боге»

    – В эпоху советской социалистической идеологии невозможно было говорить о каких-то вещах напрямую, и приходилось искать образы, метафоры, иносказания, но каждый ваш фильм был о какой-то серьезной внутренней, душевной, духовной проблеме. Даже даже у критиков была формулировка, что в Польше 70-х родилось «кино морального беспокойства». Расскажите о том, как вы находили темы для фильмов?

    – Знаете, темы сами приходят, если человек наблюдает мир вокруг себя. Проблема всегда в выборе – какую тему стоит развить, а какую пока отложить. Были темы, которые лежали в шкафу долгие годы, и только через время я их поднимал вновь. Конечно, были и ограничения, многих сюжетов цензура не допускала. Особенно не приветствовались религиозные сюжеты, истории о духовных исканиях и сомнениях. Подобными мыслями цензура была очень недовольна, они говорили напрямую: «Зачем об этом говорить? Оставьте».

    Но однажды я даже пошел на провокацию, снял картину об умирающем человеке, она называется «Спираль». В этом фильме я использовал конструкцию, которая в логике называется «редукция к абсурду». Я показал человека, существующего абсолютно без метафизического понимания действительности, который вдруг почувствовал, что что-то не так: после того, как он узнал о смертельной болезни сердца, у него появилось чувство, что жизнь его обманула. Он надеялся, что так будет всегда, что он будет жить радостью материальной жизни, а духовного пространства он так и не обретает в картине.

    Мы, как зрители, видим, что вокруг этого человека нет ни одного креста, нет ни одного костела. Герой – типичный представитель части общества, для которой мир выстроен так, словно в нем вовсе нет Бога, они ничего не чувствуют. Интересно, что такую картину мне разрешили снять.

    Помню, с этим фильмом я приехал в Советский Союз. Мы один раз показали ее во ВГИКе, но там сказали: «Это смотреть могут только профессора». Я говорю: «Что вам тут мешает? В фильме никто ни разу слова «Бог» не произносит». Они сказали: «Наших людей обмануть невозможно. Если вы говорите о смерти, все будут думать о Боге». Они были правы, конечно. Этот фильм никому не разрешили показывать, картина до сих пор в России никому не известна.

    – С годами, со временем, какие появляются новые темы? Что волнует сегодня вас, как режиссера?

    – То же, что и всегда, я не верю, что время имеет такое большое значение.

    Но сейчас границы компромисса размыты. Мы не можем жить совсем без компромиссов, потому что мы находимся во власти материи, и это тоже трагедия нашего существования: мы всегда ограничены нашей физической слабостью, одним духом мы жить не можем. Но с другой стороны, эта наша несчастная плоть, которая за нами тянется, бывает красивой, бывает увлекающей.

    Сегодня границы компромисса надо заново находить: что я могу себе позволить, а что – нет, насколько я обязан соотносить свою жизнь с Евангелием, а, значит, с пониманием, что я призван любить других людей, делиться ними, заботиться о них. А часто об этом думать так не хочется. Над нами властвует природный эгоизм: мне хочется заниматься только самим собой. Но иногда все-таки что-то проясняется в голове: этого я допустить не могу, и другого я не могу себе позволить. И это вопрос, который я и всегда ставил перед собой, это и мой насущный вопрос к миру, в котором я живу сегодня.

    В моей последней картине «Инородное тело» действие происходит в большой корпорации, до глубин своих абсолютно аморальной, где никаких принципов нравственности никто не соблюдает. Знаете, это для меня сегодня самая серьезная проблема.

Счастье и миссия

    – Пан Кшиштоф, вы счастливый человек?

    – Я постоянно спорю на эту тему, потому что не знаю, настолько хорошо я понимаю, что по-русски значит «быть счастливым». Я бы ответил мыслью, которая у меня родилась под влиянием Андрея Тарковского, с которым мы это обсуждали.

    Тарковский, когда общался с американцами, считал, что «to be happy» – это не значит быть счастливым. Мне кажется, что и русские сегодня ставят этот вопрос подобным образом, что для меня, как поляка и католика, это все-таки звучит странно. Быть счастливым, а зачем? Мы здесь живем не для счастья. Если счастье – это благосостояние, я сразу рекомендую наркотики, особенно сильные наркотики! Берите наркотики и умрете через короткий срок, но у вас будет предельное благосостояние – полная эйфория с утра до вечера.

    Так что же такое счастье? Я процитирую Тарковского, так как очень хорошо помню его ответ молодому американцу человеку, который спросил его: «А что мне делать, чтобы быть счастливым?» Тарковский отвечал: «Зачем тебе быть счастливым?» Дело в том, что мы не можем быть счастливыми на этой земле. Судьба наша так устроена, что рядом оказывается столько несправедливости, столько страданий, столько несчастий, как при этом я могу себе позволить сказать «я счастлив»?

    Как я могу быть счастливым, когда рядом кто-то умирает, когда рядом кого-то бросила любимая женщина? Невозможно при этом быть счастливым. Счастье приходит и отходит, оно приятно, да, но еще есть долг, какая-то определенная миссия, и это гораздо важнее.

    Как я могу быть счастливым, когда рядом кто-то умирает, когда рядом кого-то бросила любимая женщина? Невозможно при этом быть счастливым. Счастье приходит и отходит, оно приятно, да, но еще есть долг, какая-то определенная миссия, и это гораздо важнее.

    Тарковский говорил: «Бог нас призвал из несуществования к существованию». И это правда. Нас могло не быть, нас когда-то не было, нас когда-то не будет здесь. Я могу себе представить, что мир мог бы прекрасно существовать без меня. Если я появился, значит, появился для чего-то я, мне надо догадаться, для чего, каково мое призвание, а, поняв это, ответить на призвание и выполнить миссию. А по дороге – когда-то буду более счастливым, в другой раз менее. Все эти радости просто по дороге. Настоящее счастье должно быть целью по другую сторону горизонта. На этой земле до конца счастливым быть невозможно.

– Вы кажетесь очень хорошим, спокойным, уравновешенным человеком. Бывает, что вы раздражаетесь на площадке, дома?

    – Нет, редко. У меня не просто такой характер, я этому научился. У моего отца был вулканический итальянский темперамент, его часто осаживали из-за этого. Я понял, что это не метод, и надо всегда себя контролировать. И я контролирую. Но то, что вы видите, это вовсе не вся правда. Правда спрятана, как всегда.

    – В ваших фильмах вы раскрываете хотя бы частицу себя?

    – Конечно, гораздо больше, чем в разговоре.

    – У вас сейчас готовится к выходу новый фильм. А есть ли планы? Над чем вы работаете сейчас?

    – Планов огромное число! Недавно создал новый сценарий. Только что, недели две-три назад услышал, что, может быть, найдутся деньги на этот проект, хотя я думал, уже что все пропало. Знаете, сегодня найти деньги и снять картину – это каждый раз чудо, это ненормально.

    Мой отец правильно меня предупреждал, что профессия режиссера – это почти стабильная безработица. Да, это так, я никаких прав не имею. Инженер имеет право работать, врач – он нужен. А я должен доказать, что я кому-то нужен, если люди этого не принимают. Поэтому очередная борьба за то, что бы я мог еще что-то делать, – для меня это нормально. Сейчас готовлю театральную пьесу. Думаю, конечно, еще над несколькими проектами. Может быть, хотя бы одна история найдет финансирование…

    – Послушайте, у вас огромнейшая фильмография, множество призов самых престижных фестивалей, наград от самых достойных кинопремий, международное и признание…

    – И все-таки самые важные мои сценарии не сняты, я это знаю точно. Это, мне кажется, самые удачные мои сценарии, но не удалось – там были большие сметы. Пока не удается, но я бы к тем сценариям вернулся.

    Но надо смотреть вперед, надо радоваться тому, что есть, а не жаловаться, что что-то не удалось. Никому не удалось сделать   все. Так как я видел, что такие люди, как Акира Куросава или Фредерико Феллини под конец жизни, будучи классиками, тоже не находили денег на свои картины, то сейчас осознаю, что невозможно надеяться на лучшее.

    Было трудно, будет трудно, и все-таки надо жить.

 

 http://trezvenie.org/media/video/full/&id=14251

http://www.pravmir.ru/kshishtof-zanussi-lyubov-eto-borba/ 

 

 

 

Другие материалы в этой категории: « Крым без наркотиков Кальян: опасный ритуал »